Новости
2 мая 2018, 18:00

НАША МИССИЯ – ЭТО НЕЧТО ГОРАЗДО БОЛЬШЕЕ, ЧЕМ ПРОСТО ВЛИТЬ НОВУЮ КРОВЬ В НАШУ РУССКОСТЬ

Интервью с протоиереем Пименом Саймоном, более тридцати лет служащим настоятелем старообрядческой общины в Ири, штат Пенсильвания. Отец Пимен ставит под вопрос стереотипный образ старовера как человека ограниченного. Его выступление на 4-м Всезарубежном Соборе в Сан-Франциско со всей силой явил честный и реалистичный подход отца Пимена к церковным вопросам.

Меня воспитывали как ревностного старовера. Хотя мои родители, браться и сестры родились в Америке, моё воспитание в старом обряде Русской Церкви было очень строгим. К моему счастью (как я полагаю), я посещал трехгодичную летнюю семинарию, и наш учитель дал мне и паре других более высокое церковное образование, чем многие староверы-беспоповцы. Мы изучали такие предметы как мировые религии, библия, история Русской Православной Церкви и т.д. Учась у него, я узнал, что наша позиция как староверов-беспоповцев на самом деле не нормальна, но эта аномалия порождена не нами и, вероятно, неустранима. Таким образом, она оказывается чем-то таким, что Бог должен понять. Всё так, у нас нет иерархии, мы не можем причащаться, но Бог должен понять это наше затруднительное положение. И, может быть, это даже к лучшему – что мы не можем причащаться, потому что уже более недостойны этих святых таинств. Я полагаю, что такое рационалистическое обоснование появилось в результате распространения в России этого порожденного в средние века понятия о недостойности. Мне представляется очевидным, что именно от этого пошла также и российская практика редкого причащения.

Повзрослев и став юристом, я не оставлял своей деятельности в Церкви. В нашей церкви случился кризис, и мы были вынуждены просить нашего наставника уйти в отставку. Этот человек еще задолго до того, как стать наставником общины, был наставником для людей, он был моим давнишним учителем. Он оставил должность и переехал в Миллвилл, штат Нью-Джерси, где тоже была община староверов-беспоповцев. Но, как я уже говорил, в то время у нас был наставник с личностными проблемами, и приход в буквальном смысле слова погибал. Три поколения наших прихожан жили в Америке, и к тому времени большинство из них очень мало разбирались в вере и в истории Русской Церкви – и в том, что это всё значит для нас. Всё меньше и меньше прихожан участвовали в службах и деятельности прихода, и, наконец, настало время, когда мы с женой сочли своим долгом, чтобы я, ради спасения прихода, оставил юридическую практику и стал наставником. Ставши полноправным наставником, я впервые получил возможность всерьёз приняться за чтение церковных книг. Когда ты головщик, каковым я и был в нашей церкви – как бы «запевала», который начинает петь первым, – то ты заглядываешь в минею праздничную или в октоих, да и то лишь на великое повечерие, чтобы спеть стихиру «Господи, воззвах», ну и так далее. Но теперь, уже как наставник, я стал смотреть в книги и обращать внимание на напечатанные красным указания в начале. Я впервые прочел о царских вратах, о том, как священник облачается, как он окуривает алтарь ладаном, о благословении хлебов – и меня осенило – ого, сколь многого мы лишены в наших службах без священников! У меня как старовера всегда было ощущения, будто мы сохраняем всё, что только есть в Русской Православной Церкви, а эти никониане всё поменяли. То есть, коли у нас нет царских врат и нет благословения хлебов, то это оттого, что всё это – нововведения никониан. Я впервые осознал, что есть нечто такое, чего мы на самом деле не делаем, а никониане по-прежнему делают.

Далее, как раз в то время, когда я совершал свое превращение из юриста в наставника, в Ири, по счастью, жила одна женщина, принадлежавшая к здешней РПЦЗ. Она жила этажом выше над одним из наших прихожан, и вот она начала мне рассказывать о множестве новых книг о православии, выходивших на английском языке. В детстве я не владел русским языком свободно. Да и никто в моем поколении не владел. Я лучше понимал церковнославянский, чем современный русский, но и тот далеко не в полной мере. Мне было трудно читать многое из отцов Церкви ещё и потому, что у нас не было доступа к их писаниям, а если и был, то лишь к отдельным их частям, и все на церковнославянском. А эта женщина говорила, что мы можем достать многие из этих книг в Свято-Тихоновской семинарии, и мы с женой, когда я уже оставил юридическую практику, но ещё не был благословлен в наставника, туда поехали. Я накупил множество книг отцов Церкви и впервые в жизни начал читать, в частности, св. Поликарпа и других ранних отцов, говоривших: «Где есть епископ, есть церковь, где нет епископа, там нет церкви». Тогда меня и осенила эта мысль: «Бог ты мой! Может быть, наша позиция на самом деле неприемлема?» И всё же – шел 1976 год, когда я стал наставником, – всё же я ни в коем случае не задумывал совершать нечто вроде революции в приходе, восстанавливая священство. Но зерно запало в душу – как нам стать «поповцами» и что для этого сделать? Вскоре я узнал об отмене Русской церковью анафем в 1971 году, а в 1974-м – об отмене анафем старообрядчеству Зарубежной Церковью. Но другие наставники, беспоповцы поморских приходов здесь в Америке, близ Питсбурга, в Детройте и Нью-Джерси заняли такую позицию: «Что ж, это прелестно. Никониане, наконец, осознали свою неправоту. Скажем им спасибо, но бодренько продолжим идти своим путем, пока не сумеем объединить всех староверов и созвать какую-нибудь всемирную конференцию староверов». Это было мечтой, фантазией. Когда спустя годы я понял, что этому не суждено осуществиться, я задумался про себя: «Что же, пожалуй нам надо что-то делать самим. Мы не можем ждать, чтобы что-нибудь сделали все остальные».

Другой, на мой взгляд, важный момент – это когда мы стали переводить службы на английский. Лично у меня не было намерений переводить службы на английский. Я знал все молитвы и важные места служб по-церковнославянски. Большинство наизусть. Мне не было нужды читать их по-английски. Но я понял, что многие в семьях наших прихожан не понимают церковнославянского ни на слух, ни при чтении. И мы начали приходить к пониманию, что надо начинать переводить службы, хотя бы частично, на английский. Я начал читать писания и проповеди Отцов, что, естественно, вело к мысли о необходимости евхаристии: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во мне, и Я в нем» и так далее.

Так что это был процесс. Мне трудно назвать день и час, когда для нас оказалась очевидной необходимость восстановления священства в нашем приходе – несмотря на негодование, которое это могло вызвать среди прихожан. В 1979 году я отправился в путь с отцом Теодором Юревичем, настоятелем прихода Рождества Богородицы (РПЦЗ) в Ири. Мы с ним очень подружились, когда я стал наставником. В августе 1979 г. мы провели пять или шесть дней в Джорданвилле, с почти единственной целью понять, насколько серьезны были начальствующие церкви нового обряда в отношении старообрядцев. Действительно ли они примут нас обратно в свою церковь? Что они чувствовали? У меня же, когда я вернулся из этой поездки, было два чувства. Во-первых, во время этого нашего визита, когда меня разбудили в 4:30 утра на полуношницу и литургию, я со всей очевидностью осознал, что в «никонианской» церкви по-прежнему присутствует благочестие. На меня также произвела впечатление строгость поста и простота пищи, которую сопровождало чтение житий святых. И вот, я начал думать: «Гм, вот тебе и никониане, которые, казалось бы, уклонились так далеко, и так либеральны, и такие модернисты, а я не знаю мест, где мы, староверы, служили бы ежедневно и с такой строгостью». Севши за трапезу, я увидел, как ест владыка Лавр. Он ел, как если бы был простым монахом, разве что сидевшим во главе стола. Я вернулся домой с мыслями, что эти люди гораздо в большей мере православные, чем меня приучили думать. И ещё я покидал Джорданвилль с чувством, что там есть такие, кто нам реально сочувствует, и мы им нравимся, а другим не нравимся не только мы, а вообще ничего в староверах. И я вернулся со смешанными чувствами, как бы: «Ладно. Нам надо трудиться в этом направлении, но я пока не уверен, в каком именно».

И вот я стал всё более и более углубляться в этот процесс. Не помню дня, не помню часа, но в 1982 году – а мы это время уже получали «Ортодокс лайф», – и вот я прочел в «Ортодокс лайф» о конференции Зарубежной Церкви в Ипсвиче близ Бостона. И я обратился к некоторым прихожанам и сказал: «Я знаю, что мы не состоим с ними в литургическом общении (не уверен, использовал ли я тогда этот термин), но нам нужно побольше узнать, многому научиться, нам надо больше сообщаться с другими православными». И я, разумеется, клонил к тому, что пусть мы и староверы, но мы всё же православные, и они всё же православные. Не будем пестовать идею, будто мы совершенно изолированы и не можем молиться вместе с ними и так далее. И мы решили поехать на эту конференцию 1982 года.

Затем предстоятель ПЦА пригласил меня на конференцию духовенства ПЦА, проходившую в июне каждого года в Свято-Владимирской семинарии, и я поехал на эту конференцию. Было время апостольского поста. Заутреню назначили на 7:30, завтрак на 8:00, и я подумал: «Как можно отслужить заутреню за полчаса?». Меня потрясло, насколько была сокращена эта служба. И потом, во время апостольского поста они ели сыр и другие молочные продукты, я этого не понимал, и даже ели сыр по средам и пятницам. После этой конференции я заключил, что из-за такого поведения присоединиться к ПЦА мы не можем. Но важно отметить, что на этой конференции я очень многое узнал из лекций отцов Шмемана, Мейендорфа и Хопко, и у меня не создалось впечатления, будто это они и есть модернисты, оскверненные православные ПЦА. Нет, у меня осталось впечатление, что в ПЦА присутствует уровень, реально преданный православию, и пусть ПЦА – не то место, где мы чувствовали бы себя по-настоящему уютно, всё равно нам нужно было налаживать какие-нибудь связи и контакты с другими православными.

А потом мы поехали в Ипсвич на конференцию РПЦЗ в августе 1982 года, и она произвела совершенно другое впечатление. Ипсвич очень тесно связан со Свято-Преображенским монастырем, и его монахи прислуживали на всенощной, и она была чрезвычайно долгой. «Первую кафизму» пели и пели, стих за стихом (а со мной были двое детей, и сыну было всего 6 месяцев от роду), и мы думали: «Сколько же может длиться всенощная нового обряда?». И в этой манере собственно всенощная часть службы длилась около двух с половиной часов. И мы, поджавши хвост, ушли после всенощной. Мы, староверы, сочли, что для нашего младенца это слишком долго. Нам стало гораздо легче, когда мы узнали, что по средам и пятницам они очень строго следуют правилам православного поста. Во время конференции вечерню и литургию служили ежедневно.

Всю эту неделю я был крайне взволнован. На одной из литургий я стоял и вспоминал моих прародителей, бабушек и дедушек, которые ни разу в жизни не участвовали в евхаристии. Глядя на причащающихся, я стоял и плакал и думал о детях нашего прихода, никогда не причащавшихся и не участвовавших в полной мере в жизни таинств. И тогда я поклялся, что не позволю следующему поколению пройти мимо причащения Таинствам. И стал пытаться найти наилучший способ восстановления священства в нашей общине.

Я стал присматриваться к Московской Патриархии, бывшей тогда под контролем советского государства. Кроме того, в Московской Патриархии, по крайней мере, в то время, существовали такие обычаи, которые я считал слишком своевольными (например, позволение крестить без полного погружения). Таким образом, единственным логическим вариантом выбора оставалась Зарубежная Церковь. И тогда я, вернувшись с этой конференции 1982 года, организовал подготовительный комитет. От каждой из патриархальных семей нашего прихода я отобрал по одному видному члену, и у меня получился комитет из 50 человек, призванный изучить этот процесс и понять, возможно ли вернуть в приход священство. Я представил членам комитета историю и путь развития Русской Церкви, а также, конечно, библейские и святоотеческие тексты, относящиеся к этому вопросу. К концу декабря 1982 г. комитет завершил свои изыскания. Мы провели голосование по вопросу, следует ли рекомендовать прихожанам восстановить священство. Голоса разделились приблизительно 42 к 7 за то, чтобы рекомендовать приходу восстановить священство посредством присоединения к Русской Церкви Заграницей. Мы представили это решение прихожанам. К этому времени примерно четверть прихожан от нас откололись. Я признался жене, что реально опасаюсь, что один из них меня убьёт. Мне не раз угрожали. Один из них плюнул в мою жену. В общем, вот так непросто было принято решение восстановить священство.

В конце января 1982 г. мы встретились с епископом Григорием (Граббе) и старались договориться о нашем пути вхождения в Зарубежную Церковь. Я бы хотел отметить вот что: на конференции в Ипсвиче архиепископ Виталий был к нам в высшей степени доброжелателен, привечал меня и говорил: «Мы хотим, чтобы вы вошли в нашу церковь. Вам следует написать епископам, изложить свои мысли и объяснить, что бы вы хотели сделать. Напишите им до начала следующей сессии Архиерейского Синода а я сделаю всё, что смогу, чтобы посодействовать процессу вхождения вашего прихода в Церковь заграницей. Я был ему очень благодарен. Я считаю, что он очень ответственно подошел к этому делу и очень помог нам прийти к священству.

Не расскажете ли нам, как повлияли реалии Нового света на ваше решение войти в «новообрядческую» церковь?

Серьезный вопрос. Причин было много. Главная, конечно, та, что я осознал: мы живем вне полноты жизни в таинствах. Староверы-беспоповцы не всегда это понимают. Они думают, что так было всегда, что с этим всё в порядке. Это, несомненно, была причина номер один. Другая причина – мы живем в Америке, где тогда было всего четыре группы староверов-беспоповцев. О положении остальных трех было понятно, что у них дела идут не очень хорошо и что долго ли они выживут – большой вопрос. Была ещё новая группа староверов, поселившихся в Орегоне где-то в 1960-х, но их установка была типа «Молиться с нами не позволено никому, мы даже друг с другом вместе не молимся и с вами не станем. Нам до вас дела нет. Мы сами по себе». Для нас такой вариант не был перспективным. А даже если бы и был – реальность была такова, что мы были третьим поколением, рожденным в Америке; наши прихожане получали высшее образование, многие уезжали из Ири в поисках работы, соответствующей навыкам, приобретенным благодаря высшему образованию. Многие искали работы в Чикаго, Бостоне, Вашингтоне. Раньше ведь как получалось со староверами, отрывавшимися от материнской церкви из Ири, Марианны или Детройта: уехавши, первое поколение ещё следовало православной старообрядческой вере, а уже во втором эта вера быстро улетучивалась. А я уже практиковал такое: навещал эти места, где были эти группы староверов – Бостон, Нью-Йорк, восток Пенсильвании. Я приезжал к ним, я их исповедовал, и выяснялось, что это похоже на анекдот. Они больше не следовали вере – что же это за православные? И то же самое было и у нас, и я часто размышлял: «Нам надо создать такую ситуацию, в которой мы могли бы говорить людям – да, вы из старообрядцев, но вы всё равно православные, и если вам негде быть староверами, ищите для себя другую православную церковь. В церковь ходить надо!». И я говорил это тем другим группам, когда ездил к ним. Я говорил: «Зачем вам нужно, чтобы я приезжал к вам раз в год? Здесь есть православная церковь. В Нью-Йорке есть». И что же в ответ? «Они не такие, как мы». И одно из последствий жизни в Новом свете, особенно для людей второго и третьего поколений, состояло в необходимости иметь какое-нибудь место, куда бы наши могли пойти и участвовать в церковной жизни и хранить веру. А иначе они в итоге станут никем, и это вероятнее всего, или католиками, или протестантами. Впрочем, и это сомнительно, потому что их родители скажут: «Это не то, чего мы от тебя ожидали, и пока ты носишь крестик, нам этого достаточно, ты всё равно будешь старовером». И это имело огромные последствия. Если бы я находился там, где много общин староверов-беспоповцев, например, в Латвии, это было бы другое дело. А в этой стране мы были настолько незначительным меньшинством, что я вынужден был признать, что нам нужна возможность как-нибудь присоединяться к другим православным, где мы могли бы сказать: «Ну ладно, пусть это не старообрядческая церковь, но уж, во всяком случае, православная». Оставался один камень преткновения: мне надо было убедиться, что я правильно понял, что новый обряд не есть ересь, потому что это было одним из нареканий и возражений против этого процесса.

Но сказали бы Вы, что образование и необходимость переводить на английский тоже играли свою роль, потому что вам приходилось отвечать на вопросы типа «как вы переведете Исус» (так в старину произносили по-русски имя Иисуса)?

Ну, тут есть два аспекта. Это, отче, хорошо замечено Вами, потому что стоит перевести на английский, и многое из того, что, собственно, и служило причиной раскола, исчезает: весь этот вопрос «Исус» или «Иисус», «во веки веком, аминь» или «во веки веков, аминь» – всё это в английском исчезает. Много чего исчезает.

Что значит для вашего прихода «старый обряд»? Почему для вас так важно его хранить?

Это очень интересный вопрос, и насколько я знаю, уже идет обсуждение того, следует ли оставлять это сохранение в качестве долгосрочной цели. Да, идут споры, потому что я, конечно же, изо всех сил старался убеждать людей видеть самое важное. Тут три уровня. Прежде всего, и важнее всего – мы христиане. Во-вторых, мы православные. И в-третьих, мы старообрядцы. И это, несомненно, должно быть самым последним соображением. Я полагаю, что преуспел хотя бы в том смысле, что уже есть такие, что говорят: «И что? Почему так важно хранить старый обряд?». И если они в будущем перестанут быть старообрядцами, трагедией я это не сочту. Наш любимый покойный владыка Даниил как-то раз заметил во всеуслышание – он сообразил, что здесь уже никто не понимает по-церковнославянски, а когда мы перевели на английский, здешние впервые начали понимать и проповеди, в которых говорилось о необходимости святого причастия. У нас перед самым Рождеством читается проповедь, в которой упоминается о причащении на евхаристии, так что перевод произвел сильное воздействие. Владыка Даниил считал, что понимание такого рода вещей привело нас к правильному решению воссоединиться с «никонианами», но он также считал нашим долгом перед предками хранить то, что они нам передали. И он также считал важным для всей Церкви, чтобы сохранялся приход, который служил бы примером старого обряда.

Вот и я полагаю это важным, потому что, по-моему, старый обряд на самом деле представляет нечто реально историческое и реально драгоценное в составе православной Церкви. Я без конца твержу людям: «Я никогда не скажу вам, что старый обряд – единственный путь, Я никогда не скажу вам, что в церкви нет эволюционных процессов. А скажу я вам вот что: если вы реально хотите знать старинные обычаи русской церкви, не обязательно 900-х годов, но уж во всяком случае, 1200-х и 1300-х, то старый обряд как раз для этого. А иногда люди сомневаются, полагая, что и это не факт, потому что Россия под монгольским игом была изолирована и могла ввести у себя обычаи и практики, которые не входили в церковный обряд, принесенный на Русь при её крещении. Но если вы понимаете всю жизнь старообрядческих общин, почти фанатически следующих обряду русской церкви до Никона, то вы обязаны согласиться с тем, что идея о русских новшествах во время монгольского ига просто нелепа. Только представьте себе, как в старообрядческой общине чуть ли не в первую очередь ребенка учат, как правильно складывать пальцы при «двуперстном» крестном знамении, а если он сделает это небрежно, то получит по голове, и я думаю, что вы с большой долей вероятности скажете, что никак не похоже, чтобы в русскую церковь до патриарха Никона могли вноситься произвольные новшества.

На самом деле, для меня это было настоящим откровением, потому что как только Советский Союз начал рушиться, и я стал смотреть видео о староверах в Москве и Румынии – и в Орегоне и на Аляске. У меня были подозрения, что некоторые действия в нашем приходе могли быть нашей местной «ошибкой» — я ведь я с ними не сталкивался ни в одном из «новобрядческих» приходов, где я бывал; но когда состоялся этот контакт с другими старообрядческими общинами, эти подозрения развеялись. Ну вот, например. После «Слава Отцу и Сыну и Святому Духу ныне и присно и во веки веком, аминь» мы бьем три поклона, тогда как в новом обряде – только один. Никто не бьет трех поклонов, и я думаю: «Может быть, именно мы это ввели?». И вот я вижу, что это происходит среди староверов повсеместно, а ведь они все эти годы никак не были между собой связаны. Но это ладно, это мелочь, но большинство легко признает, что когда вошел в обиход вестернизированный стиль иконографии, староверы остались чуть ли не единственными, кто сохранил традиционную православную иконографию. Или возьмите всё направление вестернизированной музыки – вы можете её любить. Но я беспрерывно говорю людям: если вы из таких приходов, которые я называю приходами «высокой русской оперы», наше пение вам не понравится. А если вы имеете некоторое представление о том, что такое церковный распев, тогда наш распев может вам понравиться. Но сохранение Знаменного распева играет определенную роль. Вот по этим причинам наши предки претерпевали гонения за приверженность старому обряду. И это остается причинами для нас сохранять в нашем приходе старый обряд – пусть мы теперь и признаём православность греческих или пост-никонианских отклонений от нашего обряда.

Но, отче, финальный ответ на этот вопрос – почему это так важно – состоит в том, что многие из обращающихся в Православие в Америке поступают так на основании того, что́ они читают о православии. Ну, или они что-то слышат о такой-то церкви, заходят в неё, наблюдают литургию, но если они загораются, они начинают читать. И когда они читают о православии, они начинают чего-то ожидать: вот так это делается, вот такой обычай, такая практика. И очень часто, когда они наблюдают практику старообрядцев, они говорят: «Вот это то, о чём я читал, и это то, чего я хочу». Я передать вам не могу, сколько раз мне говорили: «Вам непременно нужно издать учебник для начинающих и видео о том, как петь знаменный распев. Мы так понимаем, что это более древний обычай».

Итак, базовым основанием сохранения старого обряда в нашем приходе я считаю то, что такова была практика наших праотцов, а также то, что, по моему мнению, старому обряду отведена некоторая роль в современном православном мире. И должен сказать – за последние двадцать пять лет произошло столько всего, чего я бы никогда не мог предвидеть. Я верю в чудеса, но всё же я ближе к старцу Зосиме из «Братьев Карамазовых» Достоевского, сказавшему: «… вера не от чуда рождается, а чудо от веры». Я не из тех, кто вдруг видит в рожке мороженого сходство с Девой Марией, я скептически отношусь даже к сообщениям о слезоточивых иконах. Я не утверждаю, что их не бывает, но мне надо увидеть самому. Но я о том, что за последние 25-30 лет в моем приходе произошло так много всякого: из крохотной изолированной группы поморских староверов из польского города Сувалки, о которой никто в мире и не слыхивал, он превратился в приход, восстановивший священство и имеющий епископа. Я о том – и не надо воспринимать меня как протестанта, – что, судя по всему, существует Божий промысел о нас и о нашем приходе. Я считаю, мы обязаны это хранить и не упускать. Я считаю, нам следует изо всех сил остерегаться такого рода решений как «старообрядцы мы или нет – это теперь уже не важно». Если когда-нибудь мы перестанем быть старообрядцами, никакой трагедии для людей не случится, но я полагаю, что это то, за что нам следует держаться. Недавно на одной встрече с прихожанами я сказал: «Я хочу, чтобы вы знали: если я вдруг помру, и вы решите отойти от старого обряда, то вы отойдете от всего, что я старался делать как ваш настоятель (не считая, конечно, главного – заботы о ваших душах)».

Есть ли сходство между проблемами, с которыми вы сталкивались в своем приходе при вхождении в РПЦЗ, и – в большем масштабе – проблемами, которые испытывали мы при воссоединении с Московской патриархией?

По-моему, они точно такие же. Вы непременно услышите высказывания в том духе, что сделанного никогда не бывает достаточно. «Московская Патриархия должен признать новомучеников и т. д.», и подобным образом староверы: «Вы должны просить прощения, вы должны то, вы должны сё». По-моему это очень похоже, по-моему, сходство просто поразительное. И именно поэтому, я считаю, когда я выступал на соборе 2006 , многие могли сказать: «Знаете, а ведь то, что он говорит – правда».

Вспоминая времена вашего вхождения, Вы сказали бы, что РПЦЗ в 1984 году придерживалась таких же умонастроений, как и староверы?

Это во многом так, я полагаю. Особенно в 1981 году (или когда это было?), когда епископы постановили, что экуменизм есть ересь ересей; это была – как бы сказать – ментальность такого рода, что мы обороняем свои бастионы от всех, кто приходит с попытками привнести перемены, изменить все традиции церкви. Да, во многом это было похоже на нас, и меня это беспокоило. Я бы сказал так: когда я присматривался к РПЦЗ, то обеспокоенность, какая уж у меня была, была двоякого свойства. Во-первых, я видел, что она ну вот уж настолько русская. Я в душе своей пришел к пониманию того, что, как мы читаем в конце Евангелия от Матфея, Господь повелевает нам идти ко всем народам, учить их и крестить. И также выбранные нами слова, которые окружают икону Вседержителя на куполе нашей церкви, напоминают нам, что в этом наша миссия. А в то время я опасался, что РПЦЗ во многом сосредоточена на идее, что наша миссия – быть русскими, а о том, чтобы идти ко всем народам, у нее и мысли нет. И у староверов такого же рода ментальность: «Мы – само совершенство. А все прочие замараны и осквернены». И это меня беспокоило, потому, понятное дело, что я был таким старовером, который говорит – да нет, мы не совершенны…

Чтобы старовер пришел к убеждениям, подобным моим, он, прежде всего, должен посмотреть на Стоглавый собор, походивший в 1551 году в Москве под водительством царя Ивана Грозного: ведь Стоглавый собор, всероссийский собор, решительно постановил, что двуперстное крестное знамение – это правильно, а триперстное крестное знамение – неправильно. И также Собор отверг троекратную Аллилуйю и все прочие действия, которые как бы «вползали» от замаранных иноземцев. А я должен был дорасти до того, чтобы сказать: «Хм-м, знаете ли? Я считаю, что Стоглавый собор превысил свои полномочия. Я не считаю, что в некоторых аспектах он был вправе говорить то, что говорил, и потому полагаю, что могу приходить к тем или иным компромиссам с «новообрядцами». Мне кажется, Зарубежная Церковь в последние несколько лет пришла к очень похожему образу мыслей.

Владыка Даниил говаривал (не в процессе воссоединения, а до него), что его тревожит образ мыслей Зарубежной Церкви и некоторых из её лидеров. Он говаривал, что их подход дошёл до того, что они веруют, будто РПЦЗ и есть самая что ни на есть Церковь. В возражение такому притязанию он говорил, что Церковь – вселенская, а не просто «мы». Я думаю, что и у староверов был очень похожий образ мыслей.

На протяжении примерно четырех десятилетий после смерти в 1965 году митрополита Анастасия РПЦЗ позиционировала себя как хранилище подлинной православной веры, твердо противостоящее отступничеству мирового православия. Поэтому я понимаю тех, кого глубоко задело, когда эту дихотомию поставили под вопрос более сбалансированные экклезиологические воззрения. Как бы Вы ответили тем, кто спрашивает: «Вы лгали нам тогда или лжете сейчас?»

В этом вопросе я вижу две составляющие. Первая касается позиции Зарубежной Церкви в сравнении с позицией Московской Патриархии. Конечно, проблема в том, что Зарубежная Церковь, весьма похоже на староверов, делала такие категорические заявления, каких делать не следовало. Вот, скажем, владыка Антоний Лос-Анжелесский называл Московскую Патриархию «сатанинской церковью», кажется так. Ну, если ты делаешь такие заявления, ты загоняешь себя в проигрышную позицию. И вот чему я, среди прочего, научился: не следует употреблять слово «никогда», потому что всё меняется. И в Московской Патриархии, думается, есть перемены. Помню, в 80-х годах я утверждал в староверческом издании «Церковь», широко распространенном среди староверов России, что им, как и мне, не следует входить в Московскую Патриархию, так как считал, что там слишком много неправильного, в том числе возможность крещения без полного погружения. Это и теперь меня тревожит. Но всё меняется, времена меняются. Это подтверждается всей историей церкви. Вспомним времена иконоборцев. Среди самых яростных иконоборцев были знаменитые церковные деятели Константинополя. Но времена меняются, и мы должны принимать эти перемены во внимание. Так что, говоря о первом примере, я не считаю, будто РПЦЗ лгала; просто всё меняется и необходимо открывать разум и сердце этим переменам.

Так вот, я считаю, что по-прежнему существуют пункты, которые были и остаются областью трений между Зарубежной Церковью и другими православными церквами. Назовем их экуменизмом, или модернизмом, или чем-то ещё, как получится. Как старообрядец я готов сказать, что у меня эти вещи по-прежнему вызывают озабоченность, но я совсем не уверен, что можно стоять на такой позиции, чтобы считать их поэтому не православными и отказываться с ними разговаривать. Собственно говоря, даже когда мы были изолированы от остального православного мира, когда я встречался с митрополитом Феодосием из ПЦА (а я встречался с ним пару раз на выставках в Вашингтоне), я просил его благословения. Или вот, довольно уже давно некий священник из ПЦА пришел ко мне в церковь на Светлый четверг и попросился зайти перед службой в алтарь и поклониться перед ним, и я ему разрешил. И был один новообращенный, который принял Православие не через нашу церковь, а через официальную – РПЦЗ, так он настолько возмутился тем, что я пустил в свой алтарь этого священника из ПЦА, что ушел от нас и примкнул к матфеитам (одному из Синодов греков старокалендарников — ред.). Ну что ж, мой образ мыслей в этом отношении, повторюсь, таков: это недоразумения, а не истинное понимание Церкви. Итак, я полагаю, что наше решение изолироваться в известном смысле имело некоторое обоснование, но, на мой взгляд, мы можем теперь посмотреть на него и сказать – времена меняются. У людей меняются позиции, подходы, и сейчас нам надо вступать в диалог с другими православными церквами. Что касается Москвы, мы должны признать, что они там изменились, что они сделали то, о чем мы их просили.

Когда мы с семинаристами посетили ваш приход, на нас произвело сильное впечатление количество волонтерских услуг, которые приход оказывает местному населению. Можете рассказать, какие социальные проекты осуществляет ваш приход и как мог бы начать нечто подобное типичный небольшой приход РПЦЗ?

Мы, православные, вследствие, может быть, греха гордыни, часто отпускаем такие замечания, что, скажем, католические церкви и даже протестантские ныне очень часто становятся в большей степени социальными службами, чем кладезями спасения. И мы, разумеется, должны осознавать, что первейшее назначение вселенской Церкви, равно как и приходских церквей – это спасение душ. Это их первейшая цель. Но мы не можем отрицать и того, что когда Господь придет опять – а мы знаем это из 25-й главы Матфея, – и там отчетливо сказано, что Он не станет нас спрашивать нечто вроде «Носил ли ты бороду? Служил ли всенощную? Отбивал ли земные поклоны?», а спросит: «Накормил ли ты голодных? Одел ли нагих? Напоил ли жаждущих?». Отсюда мы знаем, что христианская любовь и милосердие на самом деле суть первейшая обязанность прихода. И мы стараемся, как можем. Я не думаю, что в давние времена мы сильно в этом преуспевали, да и теперь нам ещё идти и идти по этому пути, но в последние 30 лет мы очень старались. Например, в определенные дни мы работаем в бесплатной столовой, которую спонсируют бенедиктинцы. Каждый день туда приходят разные их группы и раздают еду беднякам. Наш приход обслуживает эту столовую в одну из пятниц каждого месяца. Мы обслуживаем её также в день западного Рождества, чтобы монахини имели возможность отпраздновать своё Рождество, а бедным было где поесть 25 декабря. На западное Рождество мы разносим корзинки с едой, может быть, сорока, пятидесяти, шестидесяти семьям, чтобы и они могли отпраздновать Рождество, и чтобы у них было довольно еды. И пусть это приходится на наш рождественский пост, мы устраиваем праздник для примерно ста пятидесяти реально нуждающихся детей, в основном из семей бездомных, у которых нет совсем ничего, чтобы у них хоть что-нибудь было на Рождество. Так что есть немало способов, как любой приход РПЦЗ, даже самый малый, может что-то делать, не тратя больших денег. Вот эта кухня для пятидесяти семей, о которой я говорил, может казаться большим нашим достижением, но на самом деле в окру́ге работает банк продовольствия для бедных, и он предоставляет бо́льшую часть еды, так что мы за неё не платим. Мы просто её получаем, приносим, раздаем и так далее. Поэтому мы не можем оправдываться, что, мол, мы не можем себе позволить это делать. И всё сводится к простому факту – что мы не можем себе позволить этого НЕ делать, потому что, повторяю уже сказанное раньше, как мы ответим Господу – ведь не скажем же мы: «Но, Господи, я не знал, что это был Ты»? А если скажем, Он ответит: «Ступайте налево и пребывайте с козлищами, а не с агнцами».

Итак, коли мы уже не можем претендовать на исключительность Русской церкви заграницей, какой должна быть наша миссия в рамках и Русской православной церкви, и православия в Северной Америке?

Очень интересный вопрос, да такой, к тому же, отвечать на который мне, пожалуй, следует осмотрительно. Я не хочу неприятностей на свою голову, но отвечу честно. Да, я считаю, что нам надо быть очень осторожными. Мы, разумеется, понимаем, что Зарубежная церковь создавалась эмигрантами, бежавшими от преследований. Назначением Зарубежной Церкви в первую очередь было сохранение русского православия и также сохранение русской культуры – и это была совершенно правомерная цель. Теперь же, когда мы воссоединились с церковью в России, мы более не должны быть таким хранилищем русской культуры и русского христианства. А должны мы теперь быть церковью, которая видит себя хранилищем православия для тех, кто находится вне России, причем не только для русских эмигрантов во втором, третьем, четвертом поколениях, а и для людей, которые повсеместно обращаются в православие. Владыка Даниил был очень категоричен в этом вопросе – что наша миссия изменилась уже несколько десятилетий тому назад. Она более не состоит в хранении русской культуры и православия до того времени, когда мы вернемся в Россию (ибо большинство так и не вернулись), а в том, как мы видим себя в такой роли: православие есть вера наших отцов, и мы веруем, что оно воистину наследует апостольской Церкви. Таким образом, сейчас наша миссия – представлять православие как альтернативу для тех, кто не доволен тем христианством, которое они встречают на Западе.

Итак, я полагаю, что сейчас наша миссия – это нечто гораздо большее, чем просто идея влить новую кровь в нашу русскость. Конечно, мы вправе радоваться тому, что мы снова едины с нашими единоверцами в России, и разделять с ними эту общую веру, но также мы должны добиваться их понимания и нашего тоже, что наша миссия – быть православными вне России и нести слово Божье тем людям на нашей новой родине, которые ищут в православии ответов на свои духовные запросы.

Похоже, что пришло время созывать пятый всезарубежный собор , который бы голосом Церкви выразил широкий спектр вопросов – от взаимоотношений с другими церквами до всевозможных церковных обычаев и процедур. Какие из стоящих перед РПЦЗ проблем самые насущные?

Самая важная обязанность, функция, служение Церкви – подавать веру Христову, церковь Христову, тело Христово всем уже верующим и тем, кто в этой вере нуждается. Но с практической, скажем так, точки зрения, в числе того, что, на мой взгл

comments powered by HyperComments
Интересное









Евтушенко в моей жизни был всегда… Евтушенко в моей жизни был всегда…
http://monavista.ru/images/uploads/79b47d882a3689060ae4d57283ec8bbe.jpg
Письмо с моей фермы Письмо с моей фермы
http://monavista.ru/images/uploads/92eb5c9944f25688043feb2b9b01e0f2.jpg
Почему в России выросли продажи дорогих смартфонов Почему в России выросли продажи дорогих смартфонов
http://monavista.ru/images/uploads/08009197b894c4557dc9c7177e803f77.jpg